Тематические разделы: сад (огород), деревья, травы, дуб
Дата публикации: 19 июля 2007 04:32
Добавил: admin
Дуб у Пушкина и Тютчева
У Тютчева, как ранее у Пушкина, движению лирического сюжета сопутствует своего рода «понижение» пространства, хотя в тютчевском варианте оно выражено более слабо и неоднозначно (курганы — дубы на них — «роют корни» — бездна). Отметим, что в этом стихотворении поэта нарушается общая для стихов Тютчева закономерность, установленная Ю.М. Лотманом: в поэзии Тютчева «сюжет строится как движение снизу вверх или как стремление к этому» (Лотман 1972, 199—200), хотя, как бы «вопреки» Пушкину, здесь сохраняется другой доминантный для динамики пространства в мире Тютчева признак — «расширяющееся, а не сужающееся пространство» (Лотман 1992, 3, 163). Графическому отображению развития топологической картины мира в стихе Тютчева соответствовала бы «кривая» линия взамен пушкинской «прямой», неуклонно идущей (спускающейся) вниз, а само снижение пространства достигается у Тютчева семантикой существительных, т.е. движением и связью собственно концептов — не глагольных предикатов, несущих идею динамической активности субъекта, как в стихе Пушкина. ЛГ Пушкина собственными шагами, самим движением по жизни отмеряет свой путь к смерти (даже ее версии, представляющиеся сознанию героя, полны динамики: «в бою ли, в странствии, в волнах»). Уход в «бездну» равнодушной природы в сознании лирического «я» Тютчева сопровождается сугубо и только внутренней медитацией на предмет своей конечности, как и конечности всего земного: этот факт давно перестал для него быть собственно фактом, давно приобрел статус некоего постоянного состояния сознания, соответствующего «местоположению» человека в составе бытия. Иначе говоря, стихотворение Тютчева несет философское знание о мире, изначально обращенное не ко «мне» — конкретной индивидуальности, но ко всем «нам» (местоименная номинация субъекта в данном стихотворении Тютчева — всегда «мы» и нигде «я», см. об этом: Лотман 1982), и это общечеловеческое знание закреплено в мышлении концептами: образы курганов и дубов в первой и второй строфе имеют сугубо эмблематический характер.
Вместе с тем, композиция стихотворения Тютчева строга и однолинейна: она как бы «исправляет» «неравномерность» пушкинской элегии, где на семь личных и актантных строф приходится одна безлично-универсальная, содержащая открыто выраженное философическое кредо поэта. Но и у Тютчева мы видим движение от «эмпирической» к «обобщающей» части (И.Н. Сухих): обе они являются необходимыми частями структуры любого лирического стихотворения и в других стихах Пушкина подчас выражены более отчетливо. Наконец, стоит отметить, что излюбленный пушкинский образ-символ дуба (ср. также у Лермонтова: «Надо мной чтоб, вечно зеленея, / Темный дуб склонялся и шумел») определяет картину природно-земного мира в стихотворении Тютчева.
И для Пушкина, и для Тютчева очевидно, что природному, физическому бытию смерть и забвение не страшны («все равно» дубам и природе в целом у Тютчева — все «равнó» «бесчувственному телу» у Пушкина, как, впрочем, и дубу). Но если тютчевский субъект смиряется с равнодушием природы как бы поневоле, исходя из некоего общего знания о бренности мира, а потому — с неизбежным чувством горечи, то ЛГ Пушкина, как мы упоминали, производит свой выбор, свое смирение сознательно-спокойно: он сам и лично пришел к этому состоянию духа, к этому общему для всех знанию. Симптоматично однако, что мотив сна, в который впадает пушкинский субъект в состоянии смерти, имеет свое продолжение у Тютчева: «И перед ней мы смутно сознаем себя самих — / Лишь грезою природы». Смертный сон человека, свершающийся у Пушкина в некоем гипотетическом подземелье (ср. в «Скупом рыцаре» обращение Барона к своим червонцам в подземелье: «Усните здесь сном силы и покоя, Как боги спят в глубоких небесах»), становится у Тютчева «грезой», т.е. игрой фантазии (напомним: «младая жизнь» играет у Пушкина) вечной природы, устанавливающей мир и покой равновесия во вселенной.
Сияющий античный космос Пушкина, под которым только подразумевалась, имелась, но еще не была видна — не была проявлена — подземная глубина (Пушкин поистине остановился «у бездны мрачной на краю»), превращается у Тютчева — поэта, безусловно, более трагического, «уединенного» (термин В.И. Тюпы; см.: Тюпа Постсимволизм, 8) сознания, — в бездну, к которой не столько сходят, сколько она сама поглощает. Он «обнажает» пушкинское подземелье и доводит его образ до некоего до-мифологического, до-космологического пра-состояния. Но вместе с тем, очевидно и развитие Тютчевым пушкинской темы; «жанр» этого развития мы не стали бы пытаться определять (полемика, отталкивание, продолжение, диалог etc.); не суть важно и то, сознательно или бессознательно Тютчев оказался втянут в пушкинскую «бездну». Стихотворение предшественника, запечатлевшее некоторые фундаментальные для человека события его бытия, к тому времени уже было фактом культуры, и стихи Тютчева можно считать актуализацией литературной архетипии в индивидуальном мирообразе другого поэта — актуализацией, сопровождающейся неизбежными для сильного поэта клинаменом (отклонением), тессерой (антитетическим дополнением предшественника) и всеми прочими «пропорциями ревизии», установленными Х. Блумом (Блум 1998).
Е.Созина
Находка, которую давно ждали все поклонники здорового питания - 
Комнатные растения - смотрите на сайте: 
